| сайт переехал ! www.muji.ru
ПАШКА
В нашей сельской пекарне работает полная, небольшого росточка женщина с курносым щекастым лицом, ничем не примечательная, увядшая к пятидесяти годам, которую и дети, и взрослые зовут Клавкой. Живет она в маленькой избенке на краю села, которую зимой заносит по конек, и хозяйка ходит по узко прокопанной в снегу траншее, а летом на завалинках разводит цветы – ни у кого я такого не видел – и всю свою нерастраченную ни на кого любовь передает им. Ни близкой, ни далекой родни у Клавки нет, привезли ее с эвакуированными детьми в сорок первом, и росла она в детдоме, который давно закрыт, уже и здание развалилось, стоит пугалом на отшибе возле кладбища, гудит всеми щелями на ветру, и давно бы снести его пора, да некому.
Клавке денег хватает, но ходит она всегда в изношенном и только любит почему-то цветастые косынки, часто их меняет, и если кто-нибудь едет в город, то непременно заказывает купить поярче.
Никто Клавку всерьез не принимает, и она как-то обходится без подруг, с бабами ей говорить не о чем – ни семьи, ни хозяйства,– а если что-то и скажет когда, то никто к ее словам не прислушивается. Что она может, мол, понимать?
Но память людей изменчива и привередлива... А ведь много лет назад из-за этой женщины мой братан, тетки Анисьи младший сын, утопился.
Я десятый класс заканчивал, когда разыгралась Пашкина драма, а вернулся он из армии осенью предыдущего года, возмужавший, крепкий, видный из себя парень, не знавший унынья и злости, сразу привлекший особое внимание всех девчат, что были – как говорится – на выданье. А Клавка и тогда была Клавкой, работала в пекарне, ходила в том, что успеет натянуть, только была молода, щеки налитые, между ними – вздернутый носик, глаза живые, смешливые, и вся сдобная, теплая, как белые булочки, что пекла, вечно что-то напевая.
Никто за Клавкой не ухаживал, разве подвыпивший кто пойдет после танцев провожать, прикинув в голове, что девка одна живет на краю деревни, может, что и согласуется, но Клавка никого не пускала в избу, а если кавалер начинал приставать, лапать ее и тискать, рука ее была тяжелой, носы квасила запросто. Потом обиженный кавалер сморкался кровью и матерился сквозь зубы.
– Надо по-хорошему,– назидательно говорила Клавка.
– Чего?
– Женись, тогда пожалуйста.
– Нужна ты кому-то! – бросал бедолага и уходил прочь, чтобы уже никогда не подойти к пекарше.
Братан мой Пашка влюбился в Клавку, как только вернулся со службы, да так втрескался, что никакой управы не находилось на него, будто сдвинулось что-то в голове, хоть ты колуном бей... Уж братья ругали его, мать плакала, отец ремнем размахивал – завидные же невесты были, за свадебный стол посадить не стыд, а он Клавку выбрал, у которой ни ума, ни стати, которая ничем не вышла, жалеть можно, а любить...
Девчата от Пашки отвернулись, обиделись, парни посмеивались над ним, успокоились за своих невест, один председатель рыбкоопа радовался – дрова для пекарни ухажер колол кубометрами, на лошади старшего брата воду возил, зимой снег во дворе разгребал и никакой платы не брал за воловий труд, и делал все это единственно для того, чтобы Клавка снизошла до него, пустила посидеть на лавке напротив печи, возле которой крутилась она, румяная, пышная, крепкая.
Какая муха укусила Клавку? Или в природе это у всего женского рода? Но стала она мучить Пашку, и чем больше он страдал, тем больше изгалялась, при людях насмешки строила и задирала свой коротенький нос, будто какая заморская принцесса. Пашка все терпел, в морозы часами простаивал у дверей ее избенки и ждал, потому что обещала выйти, да будто забыла и – стирать принималась или читала районную газету, держа на вытянутых руках. А то ради смеха, чтобы знакомых повеселить, назначала свидание на почтовой горе, и торчал там Пашка у всего села на виду часами, так что Клавка не одну косынку выспорила. Пашка ездил как-то по делам в Салехард, купил там на последние гроши красивую брошь. Так она, Клавка, фыркнула и подарок бросила под ноги. Дурила девка прямо на удивление всем, будто ведьма вселилась в нее. Уж и пожилые бабы говорили с ней, мол, парень-то больно хороший, где тебе еще такого найти, брось ломаться, выходи за него, детей нарожай да живи припеваючи. Так она отвечала:
– Пусть он мне с луны камень принесет. Песня такая есть... «Принеси мне лунный камень». Вот принесет – тогда выйду...
В мае, как только открылась река, как только уплыли на север последние изъеденные солнцем льдины и вышли суда на вольную воду, собрался Пашка в дорогу. В это лето решил он плавать кормприемщиком на плашкоуте, и должны были его посудину поднять вверх по Оби километров на пятьдесят, где рыбаки ловили муксуна и щокура. За полчаса до отплытия Пашка ушел с берега и, как я потом узнал, прямиком двинул к Клавке, при этом вид у него был самый решительный. Какой у них произошел разговор в избушке, того никто не расскажет, потому что Клавка молчит, а других свидетелей не было, но вышел Пашка оттуда очень расстроенный и шел назад, никого не узнавая. Я был на причале, ждал его. Он подошел, постоял рядом, потом руку пожал и сказал тихо:
– Ну, бывай...
Катерок уже стучал, выстреливая из трубы тугие клубки дыма, рыжий капитан Сенька Шнайдер прошел в рубку и нахлобучил на голову великоватую ему фуражку с огромным крабом. Пашка убрал сходни, я подал концы чалок, и катерок потащил за собой три плашкоута. Пашка сел на деревянный кнехт и так сидел неподвижно, пока мои глаза его различали. Что случилось потом, уже рассказывал Сенька. Они только свернули за мыс, и Сенька чего-то оглянулся, будто его кто окликнул. И тут он увидел, как Пашка соскользнул с кнехта, на минуту уцепился локтями за борт, повисел, как распятый, и ухнул в реку. Труп долго искали и нашли через месяц ниже села. Везти его было невозможно, и закопали там же на берегу, сколотив гроб из не поструганных досок, лежавших штабелями неподалеку. День был жаркий, спешили.
Тут был широкий с озерцами луг, трава росла высокая, сочная и густая, как шерсть.
Клавка утопленника не видела и на могилу не пошла: то ли боялась, то ли не хотела никому показывать своих чувств. Никто не приметил ее слез или скорби, все так же продолжала ходить в пекарню, пекла хлебы, но за лето вдруг увяла, померкла, будто серой пыльцой обсыпало ее румяное прежде лицо, глаза выцвели и в упругом еще теле появилась заметная вялость. Ни с кем она о Пашке не заговаривала, начала цветы разводить на завалинках своей избенки.
Пашкины братья ненавидели Клавку, грозились что-нибудь такое сотворить, отчего она не рада стала бы жизни, однако утихли постепенно, притерпелись к ней и только при встрече отворачивались, не могли глядеть на нее.
Годы шли, ничего в Клавкиной жизни не менялось, жила бобылкой, старела. Я часто ее вижу, встречаю на улице почти каждый день: то в пекарню идет, то в магазин. Перекинемся двумя-тремя необязательными, ни о чем не говорящими словами и разойдемся. Но каждый раз, глядя на ее тусклое лицо, на ее сонную походку и тяжелую сутулую спину, я вспоминаю своего братана Пашку и грустно мне становится – никак не могу понять, что же он в ней нашел. С той же печалью ухожу иногда от суеты к его могиле, подолгу сижу на сколоченной из плах скамье, смотрю на желтоватые воды Оби и снова спрашиваю неведомо кого: что же он в ней нашел, что такое рассмотрел, невидимое остальным? Томит меня и мучает, вопреки времени, вопреки многим утекшим годам, все тот же вопрос: какое скрытое диво разглядел он в Клавке? И знает ли она сама, отчего была любима так, как редко какая женщина бывает любима на этом свете?
***
С кожаным диваном, что стоял в Володином кабинете, была целая история. Она тем примечательна, что весьма характерна для Володи, и потому не могу уйти от соблазна рассказать обо всем по порядку.
Случилось это в начале семидесятых годов, если не изменяет память. А может, в конце шестидесятых. Но время тогда было ровное, неподвижное, как вода в пруду, так что разницы и нет.
На фасаде горкома партии висели огромные портреты тогдашних членов Политбюро, а немного выше метровые буквы гласили, что партия и народ едины. Горком помещался в трехэтажном кирпичном здании, стоявшем на главной площади городка, и перед ним на высоком квадратном постаменте сияла окрашенная алюминиевой краской маленькая фигурка Ленина с вытянутой чуть в сторону рукой. Вождь указывал на расположенную с правой стороны площади церковь, от которой остались щербатые стены и остов крыши.
Почему и по какому делу мы оказались в том городке, я уже не помню, но выпало отчего-то много свободного времени, и мы бродили по улицам, наслаждаясь бездельем. Отличное это состояние, когда тебя не гнетут заботы и не надо никуда спешить!
Перед памятником вождю Володя остановился, показал рукой на порушенную церковь и сказал не без горечи:
– Никогда не прощу ему.
Тогда о вожде еще не знали того, что теперь, и люди винили в своих бедах кого угодно, только не его. И Володя был одним из тех, кто понимал всю фарсовую трагичность шествия к светлому коммунизму, но объяснял это отходом от ленинских заветов.
Володино «не прощу» на площади заштатного городка прозвучало для меня чуть ли не кощунственно.
– Не он рушил,– сказал я.
– Первый замахнулся. Не спорь.
– Я не спорю, но...
– Никаких «но». Я знаю, что говорю.
– Религия задушила бы революцию.
– При чем тут храмы?
– Религия и храмы – одно целое.
– Темный ты человек, Афанасий. Замолчи и не огорчай меня. Еще минута – и мой бедный мочевой пузырь лопнет.
– В этом городке общественного туалета нет. Сообщаю тебе об этом не без злорадства.
– Ой, заткнись!
– Однако что же делать?
– Идем в горком. Там-то есть...
И мы с деловым видом двинулись к парадному подъезду, прошли в солидные высотой и массой двери и были остановлены дежурным милиционером, который поднялся из-за столика и встал на пути, явно угадав незваных посетителей.
– Куда? – спросил довольно вежливо и даже козырнул при этом.
Я решил промолчать, положившись на Володю, и даже с интересом ждал, что будет дальше.
– Понимаешь, братка,– начал доверительно Володя, и я замер с открытым ртом, потому что увидел, как передернуло физиономию милиционера,– мы по малой нужде.
Рука постового поползла к тяжелой кобуре на боку. Он понимал, у дверей какого святилища стоит, и первым порывом было арестовать наглецов. Но мой глупый вид и обескураживающая улыбка Володи несколько охладили стража порядка или ему показалось, что ослышался, но как бы там ни было, а пистолет остался в кобуре.
– Вы уж нас извините,– продолжал Володя.– Мы приезжие. Не станем же на улице... Сами понимаете.
– Вон отсюда! – побагровел милиционер и с ужасом увидел, что по лестнице спускается нам неизвестное, но для него большое начальство – маленький толстяк в сопровождении небольшой свиты.
Должно быть, никогда в жизни постовой не оказывался в такой сложной ситуации, когда не знаешь, что и делать. А тут еще Володя миролюбивым голосом говорит:
– Хозяин идет, спрошу у него.
Выталкивать нас на улицу на глазах у руководства, может быть, первого секретаря, местного царя и бога, милиционер не осмелился, однако понял и то, что Володя полезет к начальству со своей чудовищной просьбой, и тогда неизвестно, что будет, какой скандал разразится, но всему виной окажется он, поставленный здесь соблюдать порядок. Положение сложилось аховое, в полном смысле слова – бедственное.
Напротив парадной двери, у которой мы торчали, находилась другая, ведущая во двор. И в последний миг милиционер принял героическое решение, мотнул головой на служебный ход и бросил со злостью:
– Бегом!
Мы ринулись и пересекли коридор перед самым носом у начальства. Оказавшись во дворе, Володя ринулся к сортиру и через несколько минут вышел умиротворенным и довольным жизнью.
Горкомовский двор был огорожен высоким забором из обрезных досок, возле открытых ворот находились гаражи под общей крышей, рядом высилась куча железных труб, лестничных переплетов и разного другого металла, схваченного ржавчиной, а в дальнем углу горел костер: какой-то сутулый мужчина как раз бросал в огонь поломанный стул. Володя прямо-таки замер, увидев возле костра огромных размеров кожаный диван, вокруг которого ходил дюжий мужик с топором и явно собирался разделать антикварную вещь, как говяжью тушу.
– Друг и товарищ! – кинулся к рабочему Володя.– Постойте, прошу вас. Жечь, что ли, собрались?
Оба мужика уставились на него, не понимая, чего от них хотят.
– Вы его оставьте,– попросил Володя, показывая на диван.
– Не положено,– буркнул рабочий с топором, но медлил, чуя интересный поворот дела, и не ошибся.
– Две бутылки поставлю,– обещал Володя.
Тогда уже была в ходу жидкая валюта. Лица рабочих стали доброжелательнее, в глазах появилось уважительное внимание в чужаку.
– Хохлова надо,– почесал один из них затылок.
– Где он может быть? – с философским глубокомыслием произнес второй.
– У себя? – предположил первый.
– Сходи,– посоветовал второй.
– Не-е, лучше ты.
– Да на кой черт Хохлов этот?! – воскликнул Володя, с трепетным волнением разглядывая диван. – Я вам бутылки – вы мне диван. Скажете – сожгли.
– Догадается,– усомнился первый рабочий.
– Это уж непременно, – подтвердил второй.– У него нюх.
– Кто этот Хохлов? – спросил Володя с досадой.
– Завхоз наш.
– Без него нельзя?
– Никак без него...
– Как он к этому? – Володя артистично щелкнул себя по шее.
– Уважает,– солидно заверил первый рабочий.– Завсегда готов.
– Тогда зовите.
Рабочие топтались на месте, соображая, кому сподручней идти.
– Ну, что вы? – спросил нетерпеливо Володя.
– Мы вчера того...– стал объяснять рабочий с топором. – Перебрали малость. Вроде обидели Хохлова-то...
– Заодно и помиритесь,– сказал Володя.– Чего маяться? Несите сюда Хохлова.
На что человек не пойдет ради опохмелки! Очень важное дело – голову поправить. С больной-то башкой дюже худо жить, никакого удовольствия.
Володя обходил диван, разглядывая с разных сторон, и было ясно, что вещь ему понравилась настолько, что дело принимает крутой оборот. Посланец – мужик без топора – задерживался, должно быть, Хохлова не оказалось на месте, и пошел искать, потому что возвращаться без завхоза никакого резона не было. Володя нетерпеливо поглядывал на дверь, потом пошел по кругу, заложив руки за спину и что-то мурлыча, затем остановился и долго стоял, широко расставив ноги и уставясь на увечную церковь.
– Когда разрушили? – спросил Володя мужика.
– Церкву-то? – не сразу понял рабочий.– В войну вроде...
– В войну? Вроде или точно?
– Так слышал...
– Может, свои постарались?
– Не могу знать,– уклончиво ответил мужик.
– Приезжий?
– Да ни-и, местный.
– С какого года?
– Я-то? С тридцать пятого.
– И не знаешь? Не видел, не слышал?
– Да что мне до церкви? Стоит и стоит. Я не верующий, интереса нет.
– Верующих много?
– Бабки больше. В соседний городок ездят. Там церква стоит. Прошлым летом загорелась, деревянная... А тут ливень.
– Выходит, есть он, Бог-то.
– Может, и есть.
– Так есть или нет по-твоему?
– Скажи – есть, уволят с работы. Тут с этим строго. Да и не приучен с детства верить-то... В детдоме рос. Туда Бог не заглядывал, обходил стороной.
Должно быть, нахлынули невеселые воспоминания, лицо рабочего помрачнело, обиженно скуксилось, и Володя не стал продолжать расспросы, а молча смотрел на разрушенную церковь и о чем-то своем думал.
Я знал его слабость к старине, он жил как бы в двух измерениях – в прошлом и настоящем. О будущем Володя говорить не любил и откровенно признавался, что ничего хорошего не видит. Мельчает человек, говорил он, с каждым веком что-то уходит навсегда, будто вымывается проточной водой не песок, а золотые крупинки, и становится все меньше неповторимых людей, обесценивается душа, все больше властвует рассудок, иссушая живую жизнь, подлаживаясь под общую моду, под стандарты.
Мне тогда казалось, что Володя не признает Христа богом. И я как-то спросил:
– Так ли? Миф и не более?
– Нам, людям,– ответил Володя,– не дано представить, что есть Бог, потому что это выше нашего разума. Я знаю одно – Он всемогущ. А раз Он всемогущ, то почему же не мог послать на землю Учителя ради спасения людей?
К учению Христа Володя относился прямо-таки свято, хорошо знал Евангелие, мог бесконечно долго толковать о святом писании и был, как Лев Толстой, уверен, что люди однажды получили единственно верную науку о том, как надо жить, но не захотели и не сумели ее понять. Чтобы суметь, надо захотеть. А этого не случилось.
– Да какие же это верующие люди,– возмущался он,– если католики считают, что правильно веруют они, а православные думают наоборот, но те и другие готовы головы рубить, чтоб доказать свое. А «не убий»? И во всем этом виноваты церковники. Терпеть их не могу. И за то даже, что приучили молиться и бить поклоны, считая это занятие чуть ли не главным долгом перед Богом. Ведь мы в своих молитвах только и делаем, что попрошайничаем. Христос по воле Бога дал нам учение на понятном нам языке. Но легче же поклоны бить, чем следовать Учению. Бог дал человеку все – разум, волю, душу... Дал прекрасный земной мир. А люди все равно просят и просят что-то у Бога, будто они слепые и глухие, неразумные и безрукие. Бог все дал. И главное – есть Учение. А мы все чего-то ждем от него. Помоги! Снизойди! Спаси нас! А он уже все сделал для нашего спасения. Во всех бедах своих мы сами виноваты, потому что живем не по, а вопреки Учению.
– Как же так, приятель? – перебил я как-то его.– Ты не жалуешь церковников, но прямо-таки балдеешь перед церковью, если даже от нее остались одни стены. Как же тебя понять?
– Что ты говоришь, Афанасий! Храмы, братка, складывали по кирпичику. Не год и не два воздвигали стены, подводили своды, ставили купола. Потом художники расписывали изнутри и снаружи, создавали иконы, чеканили оклады. И все эти мастера знали, что они строят не коровник, не тюрьму, а храм. Эта вера, что они строят храм, осталась, хотя их самих давно нет. Потому в любом храме особая аура, даже в порушенном я чувствую излучение веры давно умерших мастеров. Это убеждает меня в бессмертии добродеятелей.
– Делишь людей?
– Да. Одни просуществовали, нагадили, начадили и вымерли. Одна польза – хоть какое-то удобрение. А творящие добро никуда не исчезают, они остаются. Не могу объяснить, каким образом, но они с нами, их незримое присутствие необходимо для полноценной жизни, вроде кислорода. Они питают своим излучением душу. Когда я ступаю в храм, особенно остро это чувствую.
Так в те времена думал мой друг Володя.
Я не заметил, как вышли из здания двое, и увидел их шагах в десяти. Хохлов был явно из отставных, еще сохранилась армейская выправка, но простоватое лицо уже носило плутовское выражение начальника по хозяйственной части.
– Кто такие? – спросил он с вызовом, ощупывая нас подозрительным взглядом.
Рабочий, конечно же, все ему объяснил, но должность требовала держать фасон. Володя достал билет члена Союза писателей и протянул на изучение. Хохлов внимательно ознакомился с документом и перевел взгляд на меня.
– С вами?
– Со мной,– поспешно ответил Володя.
– Тоже писатель?
– Нет,– замотал я головой.– Мы это... Ничего писать не собираемся. Мы насчет дивана...
Хохлов не обратил никакого внимания на мои слова и перевел строгий начальственный взгляд на Володю.
– Где служите? В газете или как?
– Нигде. На вольных хлебах, так сказать...
– Интересное дело,– посмотрел Хохлов на своих рабочих.– Как это – нигде? Указ о тунеядстве не отменяли.
– Все в порядке,– уверил его Володя.– Как член Союза имею право.
– Надо будет проверить.– Хохлов задумчиво посмотрел на меня.– И по какому делу пожаловали?
– Смотрю,– начал Володя,– жгут. Я, можно сказать, с детства мечтал о таком диване. Где ты его сегодня купишь? Явно смастерили по заказу.
– Вещь натуральная,– солидно подтвердил Хохлов.
Сию мебельную единицу трудно было и назвать-то диваном, потому что представлял он из себя нечто более значительное, своими объемами и вместительностью напоминал Ноев ковчег или то самое райское облако, на котором блаженствуют святые; на нем можно было при желании даже попрыгать, как на батуте, но это уж, конечно, излишества и баловство, на самом же деле он не внушал никакой легкомысленности, а был как бы воплощение величия государства. В прошлые годы подобные диваны занимали места в самых больших кабинетах, потом стали постепенно исчезать, а этот чудом, как последний мамонт, сохранился в периферийном городишке и в свой предсмертный час случайно попался на глаза Володе.
– Продайте его мне,– сказал Володя.
– Не положено,– ответил Хохлов.
– А что положено?
– Списать.
Я тогда работал на киностудии и никак не мог понять, почему использованные декорации списывали и непременно сжигали. Такой пиломатериал бросали в огонь, что сердце ныло. По всей стране миллионы костров горели на дворах складов, магазинов, учреждений, чтоб никто не воспользовался списанным. «Не положено» – эти два слова определяли дух эпохи куда полней, чем многие тома научной литературы.
– Какая разница,– спрашивал Володя,– спалите вы или я заберу.
– Есть инструкция.
– Я же не даром.
– Тем более. Я не собираюсь из-за вас расставаться с партбилетом.
– Отчего же расставаться?
– Узнают – несдобровать.
– Никто не узнает.
– Это не иголка, а мебель. Увидят – доложат.
– Ночью вывезу.
– У нас сторож.
– Со сторожем я полажу. Вы-то сами согласны?
– Ничего я не согласен. На что вы меня толкаете? Прошу удалиться с территории.
Володя посмотрел на рабочих, и ему, видимо, показались подозрительными их спокойные лица. С чего бы это? Ведь явно жаждали опохмелиться. А тут слушают своего начальника чуть ли не одобрительно. И Володя догадался, что завхоз набивает цену: двух бутылок, о которых посланец не преминул сообщить, было мало за такой роскошный диван.
– Трудно говорить, когда во рту сухо,– улыбнулся Володя.– Надо промочить. Или я что-то не то говорю? А, славяне? Он достал деньги и протянул одному из рабочих.
– Для начала. Закусить сообрази.
Хохлов цепко глянул на деньги, кашлянул в кулак и, подобрев, кивнул головой:
– Грех отказаться от угощения.
– Очень мудро заметили,– поднял палец Володя.– Где устроим мальчишник?
– Вопрос разрешимый,– вовсе расслабился Хохлов и, кивнув на диван, сказал рабочему:
– Пусть постоит...
Гонец мелкой рысцой и с видом счастливого человека побежал в магазин, а мы все дружно двинулись к гаражам. Хохлов зыркнул глазами в разные стороны, летучим взглядом окинул горкомовские окна и, показав на дверь гаража, коротко бросил:
– Быстро!
Мы юркнули в узкую дверцу и оказались в пустом помещении со множеством полок, на которых лежали детали, запасные части и стояли банки с маслами. В углу приютился письменный стол с двумя тумбами под зеленым сукном, словно сбежал с надоевшей службы и тут прижился.
В этом укромном месте после прихода гонца и первого тоста за здоровье Володя продолжил сложные дипломатические переговоры о судьбе дивана. Рабочие окосели быстро и, умильно поглядывая на три еще не тронутые бутылки, стали поддакивать Володе и убеждать Хохлова, что хорошим людям надо бы пойти навстречу.
Хохлов еще немного хорохорился, строил из себя начальника, но водка делала свое дело, и человек преобразился да настолько резко и круто, что я подивился. Еще сбегал в магазин рабочий, еще выпили, и тут у наших новых знакомых появились неуемная энергия и чертовская сметливость. К тому времени уже наступили сумерки, и я лишь помню, что мы все суетились под команды Хохлова: откуда-то взялась грузовая машина, в кузов которой мы погрузили диван, потом еще пили, и все складывалось славно, с каждой минутой крепла наша дружба с Хохловым, с рабочими, а затем и с водителем грузовика. Только назавтра я охнул, узнав, во что обошлась Володе покупка.
Мы с Володей пришли в себя на диване в кузове летящего в ночь по шоссе грузовика.
– Зачем он тебе? – похлопал я по дивану.
– То есть как зачем? – удивился Володя.
– Ну вот зачем?
– Так это же всем диванам диван! Такого, брат ты мой, ни у кого нет. Только представь себе – приходит Лагин. Видит – диван. Он же от зависти лопнет. Стихи разучится писать. А Леокадия Петровна? Она же тронулась на антиквариате. За этот диван себя предложит.
– Устоишь?
– Да я за этот диван...
– Ну, что, что?
– Костьми лягу. Ничего ты не понимаешь, Афанасий. Вот что я должен тебе официально заявить.
– И чего же я не понимаю?
– Не можешь даже представить, как обрадуется этому дивану Саша. Ты заметил – она кошка. Разве что не мурлычет. А какая же кошка не полюбит сей диван?
– Выходит, для Саши старался?
– Я давно думал, что бы такое купить. Для нее бабьи мечты: все эти кольца, ожерелья, клипсы – побрякушки. Она кошка и не нуждается в украшениях. Сама шьет на себя. Тоже кошачья натура, не хочет походить на других. И потом... никакого подарка Саша от меня не примет. А этот! С этого дивана она не сможет слезть. Все! Остаток жизни проведет на этом диване. Тут будет завтракать, обедать, читать, спать и вообще блаженствовать, как любая уважающая себя кошка.
Проплывали ночные огни деревень, над головой искрилось звездное небо, машина неслась вперед, нервными лучами фар нащупывая ускользающую дорогу, и казалось в темноте, что мы летим в глубины космоса, покачиваясь на мощных пружинах сработанного на века дивана.
– Худо твое дело, Володимер,– заявил я тогда.– Влюбился ты. Вот что случилось, мой дорогой! А должен знать: семейные узы – что кандалы. Прощай, свобода! Может, в последний раз мы с тобой вырвались на волю. – Глупый ты, Афанасий...
– Ой ли!?
– Послушай меня и постарайся понять...
Пошла неровная дорога, и нас так подбрасывало – того и гляди, окажемся за бортом. Диванные пружины работали отменно, какое-то время мы находились в воздухе и не ведали: в кузов опустимся иль уже на асфальт. К счастью, колдобины кончились, машина покатила ровно. И Володя, развалившись на диване, продолжал:
– Я глубоко верующий человек, Афанасий. Не католик, не православный, не буддист, не мусульманин, а просто верующий. В Бога верующий. Ему нет имени, нет сравнения, нет определения. В человеке гнездятся страшные силы, вся нечисть уместилась в нем, самые неизменные страсти нашли приют. Хуже того – эти низменные страсти приносят радость и упоение человеку. Вот мы с тобой напились, как свиньи, а ведь не вопим, что больше не будем. Мы запомнили, что нам было хорошо. Да сколько соблазнов вокруг, на которые человек падок! Я уж не говорю о деньгах, о власти... По мелочам возьми. Лениться слаще, чем трудиться. Соврать легче, чем сказать правду в глаза. И так далее, и так бесконечно. Откуда же в человеке вся пакость и блуд? Кто ее посеял? Отчего так трудно освободиться от дурного? Почему нас так тянет в грязь? Грех сладок и доступен, а человек слаб.
– И откуда же пакость и блуд?
– Оттуда,– хмуро ответил Володя.– На ночь не след вспоминать нечистого. Но я не о том. Бог, только Бог ограждает человека от духовной погибели. Это я по себе знаю. Бог посылает ангела-хранителя. Именно это я хотел сказать тебе, Афанасий, по поводу Саши.
В наше время разговоры о Боге стали модными, а тогда было странным слышать от грамотного человека подобного рода рассуждения, и я даже чувствовал какую-то неловкость от того, что не мог серьезно воспринимать Володины слова, однако не смели отмахнуться – пустое, мол, в жизни все просто объясняется: животные мы, оттого и себялюбство. И уж никак не полагал, что кому-то есть до меня дело, что кто-то печется о моей душе. Я, конечно, не был правоверным материалистом и не оспаривал существования высших сил, но твердо был уверен, что Вселенная велика и Богу не до людей, хватает у него других забот.
А Володя, сидя на диване в кузове грузовика, летящего в ночи, говорил с непоколебимой верой, что Сашу послали ему небеса, что она его ангел-хранитель.
– Саша пришла утром того дня, когда я проснулся с мыслью сегодня же и непременно покончить с собой. Меня совершенно перестали печатать, но я не винил партийную цензуру, а решил, что потерял талант, пропил его, сгубил и стал бездарем, каковым жить не могу и не хочу. И тут появляется юная девушка, говорит, что любит меня. Я в жутком состоянии после вчерашней безобразной пьянки, и она не может этого не видеть; но вовсе не пугается, а ведет меня на кухню, поит чаем и чудным своим голосом говорит о том, какой я нужный писатель, как много знаю о неуправной душе человека...
Володя впервые говорил так о Саше, его будто прорвало.
– Она чиста,– Володя прижимал ладони к груди,– удивительно, в ней нет ни капли хитрости. Она всегда такая, какая есть. И мне стыдно перед нею быть циником, грубияном, пошляком, вруном, наконец. А это все есть во мне – цинизм, грубость, ложь... Но при ней и даже при мысли о ней я стараюсь быть лучше. Это происходит помимо воли. Она ангел. И Бог послал ее во спасение мне. Вот так, братец Афанасий. Если ты понял и поверил мне, буду тебе очень благодарен.
Я не ответил. Я смотрел на огни приближающегося города и думал о том, сколько же в тысячах многоэтажных домов живет народу! А по всей земле? Где ж напастись на всех ангелов?
Диван мы выгрузили у подъезда Володиного дома, рассчитались с водителем и, оставшись вдвоем, одновременно поняли, что наше приобретение ни в какие двери не пройдет.
– Утро ночи мудренее,– сказал Володя, после чего мы устроились на диване и тут же уснули.
Я проснулся первым. Сияло солнце, глухо гудел город, был в разгаре очередной будничный день. Я поднялся, посмотрел по сторонам и заметил поодаль зевак, которые сгорали от любопытства: что за диван появился у них во дворе и почему знакомый им товарищ писатель со своим дружком спит на улице.
Володя жил тогда в двухэтажном восьмиквартирном доме послевоенной постройки. Во дворе среди тополей стояли детские качели, беседки и карусель, скособочившаяся и намертво застрявшая. Сиденья карусели облюбовали бабки и заседали там целыми днями, как нынешние политики за круглым столом.
Я растолкал Володю. Он долго не понимал, где оказался, потом очухался, увидел соседей и, широко улыбаясь, приветствовал их.
Теперь они получили право приблизиться и задать мучившие с утра вопросы.
– Где продают? – спросила вежливо бабка.
– Сколько же он стоит?! – подивилась вторая.
– Вроде не новый,– вставил слово кто-то из мужчин.
– Кожа, глянь, не заменитель.
– Добрая вещь.
– Умели раньше делать.
– Такие нынче не продают.
– В учреждениях видел.
Мы с Володей только вертели головами, переводя взгляд с одного на другого, а люди рассуждали и в нас явно не нуждались.
– Мужики! – поднял руку Володя и утихомирил соседей.– Вот что скажите: разбирается этот диван или нет?
Вопрос был серьезный и требовал осмысления. Соседи стали обследовать диван. Тут еще какие-то доброхоты пришли, образовалась солидная комиссия.
– Не,– сказал один из экспертов.– Не разбирается. Цельная вещь.
– Как же в квартиру внести? – спросил Володя с таким видом, словно собравшиеся обязаны были знать, как это сделать.
Уж кого-кого, а советчиков всегда хватает. Один шустрый даже предложил крышу разобрать, благо, тащить предстояло на второй и последний этаж. Никто его не поддержал, но мысль он заронил – можно обойтись без дверей. Тут гражданин с портфелем, худой и костлявый, будто век его не кормили, стал развивать теорию о том, как можно распилить диван на три части и потом склеить специальным клеем, который у него есть, и он с радостью одолжит его. Второй товарищ, объемный и упитанный, пристально смотрел на балкон и был чрезвычайно задумчив. Многие заметили его неотрывный взгляд и тоже уставились на балкон. Зрела идея.
– Окно,– сказал упитанный.
И началась бурная деятельность. Откуда ни возьмись появился складной метр, будто кто-то носил его в кармане на всякий случай. Охотники помчались измерять окно. Велико было огорчение толпы, когда выяснилось, что и в окно диван не пролезет. Но упитанный товарищ был явно из неугомонных рационализаторов. Он предложил выставить оконный блок вместе с балконной дверью, что тут же и было исполнено, несмотря протестующие вопли Володи. Я еще раз убедился, что ломать – не строить, моргнуть не успел, как уже зияла чуть ли не на всю стену дыра. Побили много стекла. Но как обойтись без издержек в таком новом деле? Толпа это понимала.
Но более всего поразил меня момент с веревками. Я и теперь не могу объяснить этого феномена. На вопрос упитанного: «Может, у тебя веревка есть?» – худосочный положил плашмя на диван портфель, щелкнул замками и вытащил два мотка прочных, как парашютные стропы, веревок.
Далее все шло, как по плану. Командовали все, у кого голоса хватало, но работа ладилась, потому что кричали одно и то же. Четверо поднялись на балкон, остальные помогали снизу. Диван шевельнулся, оторвался от асфальта, повис, покачиваясь, потом пополз вверх.
– Давай! Давай!
– Тяни правую!
– Левую тяни!
– Ровней, мать вашу!
Диван достиг балкона, и тут возникла новая загвоздка: требовалось его развернуть и пропустить в проем торцом, потому что дураку было но – иначе не пройдет. А ты разверни! Этакую махину! На тесном балке!
Однако народ был неунывный, посыпались советы один другого чудней, а четверо мужиков сопели, бесполезно напрягая мышцы, и вдруг завопили:
– Берегись!
Не удержали все-таки, рухнул диван со второго этажа, всей тяжестью грохнулся на асфальт, благо люди успели разбежаться. Я видел, Володя схватился за голову и закрыл глаза. Я и сам отвернулся, чтобы не видеть жалких обломков. И вдруг – крики, вопли, смех, будто всеобщий праздник наступил. Я посмотрел на диван, и сердце мое наполнилось гордостью за безымянных мастеров. Цел!
Долго рассказывать, как люди обсуждали ситуацию, что предлагали, какие великие идеи возникали, но все кончилось тем, что худосочный гражданин пригнал кран, а тут еще подкатили пожарники на трех машинах, выяснилось – по ложному вызову, и общими силами все-таки водворили нерушимый диван в кабинет Володи.
Потом мы с Володей неделю наводили порядок, приглашали плотника и стекольщика, чтобы восстановить балконную дверь и окно, потом расставили книжные полки, так как диван сильно потеснил их, поменяли ободранные обои и побелили обшарпанный потолок.
– Ну, доволен? – спросил я Володю, когда вся суета улеглась.
– Очень! – сказал он, восторженно глядя на диван и неожиданно для меня философски изрек: – Какие зады на нем сидели! Эпоха!
Володя оказался прав – Саша, увидев диван, пришла в неописуемый восторг. Она радовалась, как ребенок. И Володя был счастлив видеть ее такой.
Я, забытый ими, смотрел со стороны и думал: «А что, если Володины слова не пустые? Вдруг и впрямь Саша его ангел-хранитель? Уже то, что он в это верит, многого стоит. Есть ли у меня вера? Во что?»
Далее >> |
